Этому снимку ровно 67 лет. На нем — наш выпуск 1941 года, десятый класс 72-й кайдакской школы. Вглядитесь в лица ребят. Никакого пижонства. Каждый, кроме парня в первом ряду (второй справа), в 12—14 лет переплывал Днепр. 21 июня 1941 г. после выпускного вечера в школе мы прощались до зари на заветном берегу, а утром, едва я смежил веки, надо мной прорыдал мамин голос: «Сыночек! Война!..»
18 августа почтальон принес в Новые Кайдаки повестки из военкомата, а 19-го во двор родной школы, где развернулся выездной призывной пункт, явились и призывники, и непризывники. Высокий с черными сердитыми глазами командир со шпалой в петлице спрашивал у каждого фамилию, год рождения и, взглянув мельком в паспорт, передавал его щуплому рыженькому лейтенанту со светлыми метелочками ресниц. Тот относил документы в соседнюю комнату, где Валька Тюнькин отменным почерком выписывал зеленые, меньше ладони, квитанции. Ване Сидненко, мне, Сергею Луневу и еще двум ребятам капитан велел идти домой и «не морочить голову»: мы родились в 1924-м.
— От зараза! Даже говорить не захотел! — обиделся Ваня по кличке Курский и, присев на выщербленные кирпичи, обозначающие футбольные ворота, стал ковырять каблуком землю. Он был похож на артиста Алейникова, одного из героев кинофильма «Большая жизнь».
— Да не тушуйся ты сразу! — зашипел на него Юра Родькин и, закусив губу, добавил решительно: — Гадом буду, если что-нибудь не придумаю...
Заглянув в окно школы раз-другой, он подозвал Вальку Тюнькина, пошептался с ним о чем-то и вернулся к нам: «Давайте паспорта. Да не поднимайте кипиш! Тюнькин там... понимаете... список составляет. Он дрейфит. Но я сказал, что если нас не запишет, то получит... Поняли?.. Тихо...»
В полдень капитан построил нас повзводно и приказал «прибыть завтра в 12.00, имея при себе кружку, ложку, сменное белье и пропитание на два-три дня».
Командиром нашего взвода назначили признанного в Кайдаках штангиста, известного по кличке Арсентий. Никто не спорил, потому что Арсентий был старше нас, «крестился» двухпудовиком, знал наизусть почти всего Джека Лондона, ловко вворачивал в споре цитаты Гегеля и «запросто владел» интегральным исчислением. И верилось нам в тот день, что придем в армию мы, кайдачане, разбирающие и собирающие с закрытыми глазами винтовку, наган, даже пулемет Дегтярева, и наступит перелом — война не докатится до нашего города.
Когда мамы, невесты и младшие «чапаевцы» провожали нас к закопченному зданию управления завода им. Петровского, над нашими головами — после бомбежки моста и вокзала — возвращались на базу, посверкивая на солнце, «юнкерсы».
Спустя четверо суток мы, новобранцы, уже рыли окопы на пригорке Нижнеднепровского железнодорожного узла, а гитлеровцы шли по улицам нашего детства и строчили из автоматов в чердачные окна и двери погребов.
— Ми стояли в черзі за хлібом. Та все про вас, синів рідних, згадували, — вспоминала тот жуткий день соседка баба Ганна. — Коли біжить Горпина: «Ой, бабоньки, німці з Діївки йдуть!» Ми аж оторопіли. Що робить?.. І до хати ж треба, і черга вже підходить... А тут як загуркотало на городах, і небо, наче чортову кожу, почало роздирати. Ми — хто куди з переляку. І завмаг, бачу, вскочив у кабіну полуторки — і гайда до Дніпра...
Как раз в это время саперы готовились к взрыву моста. Заградотряды не пропускали к нему никого, кроме отходящих на левый берег воинских частей.
Утром 25 августа Амурский и Лоцманский мосты были взорваны. Взорвали и понтонную переправу. И все же фашистам удалось на плечах отступающих ворваться на переправу, восстановить ее и проникнуть ночью на окраину Ломовки.
На следующий день эсэсовская дивизия заняла правый берег в черте города. Но встретила самоотверженное сопротивление наших стрелковых батальонов и курсантских отрядов Днепропетровского особого и Полтавского артучилищ. А на флангах наступление гитлеровцев сдерживали пробивающиеся к Днепру части Красной армии.
— В примыкающих к Новым Кайдакам плавнях, где ныне жилмассив Красный Камень, перестрелка гремела до середины сентября... — рассказывал наш младший однокашник Дима Громовой. Он видел, как в плоскодонку «косоглазого» Мишки Спиркина, на которой мы обошли все берега до Таромского, угодил снаряд. Только щепки да багровые круги остались на воде... Но переправа там — на рыбачьих лодках и понтонах — держалась, пока у бойцов последнего заслона были патроны и гранаты.
По сей день мы, живые, не осознали в полной мере всю значимость тех спасительных заслонов. Жертвуя жизнью, они позволили переправившимся частям Красной армии удержать Левобережье до конца сентября. Благодаря им все скопившиеся на Узле составы с заводским оборудованием и мастерами-наладчиками были отправлены вглубь страны. Через два месяца днепропетровские станки и прессы дали тысячи тонн боеприпасов защитникам Москвы, Сталинграда и Кавказа, а отгруженный в Мариуполе — единственный в Союзе! — броневой стан докатился до Магнитки и обеспечил броней танки Т-34. Ушел и наш состав. На двухосных платформах ехали в Бердянск сотни десяти- и девятиклассников, завтрашних командиров взводов, рот, батарей, батальонов... Нас определили в учбат, находящийся в резерве Южного фронта.
Мы отходили вдоль Азовского моря мимо Мариупольских и Таганрогских излучин. Шагали под скрип колес, обходя стада мычащих коров и отары блеющих овец, которых гнали из Украины. А над обезумевшими беженцами проносились отбомбившиеся «юнкерсы», расстреливая на выбор живые цели.
Под Батайском, на подходе к деревянному провисшему до воды мосту, нас выставили в заслон, чтобы прикрыть переправу. За Доном нас ждала открытая ковыльная Сальская степь.
Мы снова шли в одной шеренге: неутомимый Ваня Сидненко, тоскующий о школе Семен-«профессор» и щедро расточающий рыбацкие хохмы Юрка Родькин. Когда он говорил, подбородок двигался часто-часто, за что его дразнили «пулеметом». Следом шагали Коля Дикий, Виктор Устинов, Сергей Лунев и Володя Гнипа. Он нарочно наступал на пятки Родькину, когда тот клевал носом и «путался под ногами». «Держаться, держаться, братья-славяне!» — подбадривал нас старшина. И мы верили, что дойдем неразлучно до Победы.
Но судьба развела нас уже в Сальске. Почти всех, кто закончил десять и девять классов, отправили в училища. Ваню, Юру, Володю Гнипу и остальных хлопцев, ушедших работать с восьмого класса, направили под Ростов — пополнять обороняющиеся полки...
Встретиться не пришлось ни «сразу после войны — у кинотеатра «Вулкан», как загадывали, ни многие десятилетия спустя. Ни с Ваней Сидненко, ни с Юрой Родькиным, ни с «профессором» — Симой Розенблатом...
В апреле 1944-го Ваня писал из-под Севастополя, что «скоро вернется с Победой». И он дожил бы до нее, если б...
Скальный выступ надежно укрывал его от пулеметного огня. Можно было подождать немного, пока подтянутся пушкари. Но на глазах помкомвзвода гибли друзья, залегшие на каменистом подъеме. И Ваня не сдержался — вышел из-за выступа, метнул гранату в пулеметное гнездо и ринулся вперед... Уже видны были спины выскакивающих из окопов гитлеровцев, но сверкнул в черном проеме бокового блиндажа беззвучный выстрел — и потемневшее вдруг севастопольское небо придавило Ивана к раскаленному граниту Сапун-горы...
За полтора года до этого штурма комбат попросил пятерых бойцов — «хотя бы на часок» — заслонить переправу, спуск к которой дымился, как бикфордов шнур. И Юра Родькин навсегда остался в том вечном заслоне.
Подвижный, как ртутный шарик, Симка Розенблат, всегда носивший за поясом или за отворотом мохнатой шубенки какую-нибудь книжку-новинку, неистощимо сыпал афоризмами, за что был наделен уважительной кличкой «профессор». Он обязательно стал бы профессором, если бы в ноябре 1943-го, уже после освобождения Гомеля, на его батарею не полезли фашистские танки, чтобы любой ценой вернуть район «особо важного стратегического значения». Заняв место наводчика у одного из двух уцелевших орудий, Симка бил шрапнелью по вражеским автоматчикам, пока разрывная пуля не обожгла ему грудь. Он погиб в получасе ходьбы от железнодорожной насыпи, в десяти часах езды от родного кайдакского бережка...
Сколько раз, навещая Кайдаки, замирал я у заветных калиток: может, покажется во дворе кто-либо из родственников? И горестно вздыхал... Виктор, младший брат Вани Сидненко, ушедший в действующую армию на второй день после освобождения города и провоевавший до весны 1945-го, был тяжело ранен в Польше, под Сандомиром, где полегли его погодки. Демобилизованный по инвалидности, года два он боролся за жизнь. И пока был жив «младшенький», родители крепились в то голодное время, помогая ему. Но Виктора не стало, и умерли в один год от горя и отец, и мать.
Не пришли из-за ранений «сразу после Победы к «Вулкану» ни Коля Дикий, ни Виктор Устинов, ни Володя Гнипа, ни Лева Рудовский. И уже не придут. Они умерли не от старости — кто в годовщину Победы, кто в промозглые осенние дни — а от старых ран.
Лишь с Луневым да Арсентием встретился я в августе 1946-го на завещанном Родькиным месте. Но Арсентий вскоре уехал в Одессу — не сложилась жизнь в родном городе. А сколько каши мы с ним съели из одного солдатского котелка! И с каким упоением опорожнили фронтовую баклажку, когда в начале 70-х нагрянул он, матерый строитель-изыскатель, в мой «блиндажик»!
Школа № 72 помнит своих не вернувшихся с войны или настигнутых ею после Победы питомцев, однокашников из нашего взвода. И из других взводов тоже помнит — Володю Журавлева, Юрия Коваленко, Александра Ковтуна, Владимира Кулеша, Михаила Кусайкина.
Помнит и влечет к себе нас, случайно выживших. Она объединила и приютила под своим кровом питомцев всех кайдакских школ, особенно в те годы, когда директорствовала там Рита Васильевна Роженко, хотя она намного моложе нас, выпускников 1941-го.
Вчера мы с Луневым ходили в школу. Стояли в безмолвной молитве, прислушиваясь к тишине. Ведь совсем недавно здесь звучал юный, чистый голос, похожий на голос Робертино Лоретти:
Вспомни, как на длинной переменке
Здесь резвились, не жалея сил,
Родькин, Розенблат, Иван Сидненко,
Ковтун и Кусайкин Михаил.
Они ушли в одной шеренге братской
на смертный бой с фашистскою ордой
в семнадцать, восемнадцать, девятнадцать,
чтоб школа оставалась молодой...
Так пел 12-летний мальчик, эвакуированный после разрушительного землетрясения в Армении. Его голос завораживал, очищая наши души молитвенными слезами.
Мои однокашники, не успевшие износить своих первых костюмов, навсегда останутся в моей памяти.
Мои безусые кумиры,
они — мой суд, моя броня.
И никакая сила в мире
их не отнимет у меня.
Лауреат премии им. Н. Ушакова
и ряда литературных премий,
Днепропетровск
