2008 год ознаменован двумя шаляпинскими датами: 13 февраля — 135 лет со дня рождения, 12 апреля — 70 лет со дня смерти.
«Шаляпин никогда не умрет, — писал Рахманинов. — Умереть не может, ибо этот чудо-артист, с истинно сказочным дарованием, незабываем».
Но умереть он мог: и в 1891 году — в туркменской пустыне, и в 1906-м — на сцене киевского цирка. Эти два роковых события в жизни великого русского певца связаны с Украиной.
«Спробую з тебе зробити комедіянтщика»
В 1891 году, работая писцом в Уфимской губернской земской управе и одновременно будучи хористом местной Ильинской церкви, Шаляпин (многие знали его как Прозорова) знакомится с артистами кочевой украинской труппы «Малоросійські хиханьки та хаханьки впереміжку з дрібними сльозами».
«Все это были очень веселые люди в свитках нараспашку, в вышитых рубахах, с яркими лентами вместо галстуков, — вспоминал Шаляпин. — Говорили они языком, не вполне понятным для меня. Пошел к управляющему труппой. Он послушал меня и сказал: «Спробую з тебе зробити комедіянтщика, а якщо не вийде — хориста».
Этим управляющим был отставной корнет уланского полка, известный актер и антрепренер Григорий Деркач (Любимов). Он понимал, что заполучил в свой хор обладателя необыкновенного голоса, но чувствовал и то, что этот бесхитростный парень, которого называл «казанською приблудою», не осознает всей мощи своего таланта.
«Для меня, — рассказывал Шаляпин, — началась пестрая, обильная впечатлениями, приятно-тревожная жизнь бродяги. Я уже совершенно свободно говорил и пел по-украински. Мне поручали маленькие роли. Я был доволен этой быстро текущей жизнью, только иногда сердце сжимала горячая тоска о чем-то». («Страницы из жизни»)
Се ля ви, месье Теодор!
Но все изменил случай. Труппа Деркача гастролировала по Кавказу и Средней Азии. В городе Бузулук украинских артистов местное начальство принять отказалось, поскольку ожидался приезд французской труппы. Это грозило гастролерам не только безденежьем, но и отсутствием пристанища на длительное время.
Деркач решает переиграть бузулукскую власть и назначает Шаляпина на главную роль в своем авантюрном спектакле. Выдает ему из реквизита фрак (Шаляпин вспоминал, что он был похож в нем на журавля в жилете) и цилиндр, дает указание исполнять украинские песни с французским прононсом и приставками «се», «ля», «ви». Например, он должен петь: «Ля-ля-ля-ля, журилася попаддя се ля ви бєдою...» Кроме того, хористу Федору доверяют главные партии в «Трубадуре» и «Певце из Ватерлоо» (Деркачу было известно, что ему их разучивать не надо — он знал весь репертуар!).
Красивый голубоглазый блондин «месье Теодор» назначается и переводчиком новоявленной французской труппы. Костюмеры спрятали в сундуки все свитки и вышиванки, выдали хористам «оперные» и «опереточные» костюмы, гримеры потрудились над прическами и усами, и вот уже долгожданная «французская» труппа победоносно въезжает в этот странный Бузулук. Ее встречают чуть ли не все жители. Гастроли проходят настолько успешно, что превосходят все «сподєвання» Деркача. Месье Теодор становится любимцем публики, народ на него валом валит, выступления труппы вызывают восторг. Но когда работник местной почты сказал, что пришла депеша — еще, мол, какие-то иностранцы приезжают, Деркач организовал срочную эвакуацию французов-первопроходцев. Под покровом ночи его труппа тихо покинула этот гостеприимный город.
Но отношения Деркача и Шаляпина этот инцидент сильно осложнил. Григорий Антонович понимал, что дальнейшее пребывание такого артиста в его труппе чревато тем, что придется менять репертуар: «хиханьки та хаханьки впереміжку з дрібними сльозами» на фоне этого самородка теряют свое изначальное предназначение — смешить публику. «Комедіянтщика» из него сделать не удалось. Но главное, что мучило Деркача, — он боялся, что Шаляпин потребует ставки солиста (она была одна, и ее получил ученик Кропивницкого, который к тому же был и тайным совладельцем труппы).
«Что из тебя вышло? Свинья вышла!»
В это время умирает мать Шаляпина. И когда он попросил хозяина выдать ему зарплату вперед, чтобы поехать в Казань на похороны, тот вместо 25 рублей выдал ему два и заявил: «У кожного хтось помирає, то що з того?» Обескураженный этим цинизмом, Шаляпин перестал ходить на репетиции, хотя он уже исполнял роль Петра в основном спектакле труппы — «Наталка Полтавка». Но Деркач был спокоен: знал, что и без репетиций Шаляпин споет на бис. Тогда Федор заявил, что покидает труппу, но услышал от жены хозяина: «Мы хотели сделать из тебя человека, а что вышло? Свинья вышла!» А когда Шаляпин потребовал свой паспорт, Деркач зловеще заявил: «Я передам тобі його при поліції!» Угроза подействовала, и Федор остался в труппе, по-прежнему на положении простого хориста, исполняя при этом главные партии в репертуарных спектаклях.
До окончания контракта оставался еще целый год. Ждать было бы невыносимо, если бы часть труппы не относилась к Шаляпину сочувственно и по-дружески. Деркач опасался последствий коллективной опеки и начал осуществлять свой замысел по укрощению строптивого. Однажды в одном из среднеазиатских местечек Шаляпин встретил своих земляков из Казани и пригласил их на концерт. А такое было запрещено. Деркач, узнав об этом, отреагировал на самоуправство не сразу.
«И Деркач вытолкал меня из вагона»
Вот как Шаляпин вспоминает месть Деркача в своих «Страницах из жизни»: «Дорогой от Астрахани до Чарджуя я пережил нечто, что можно назвать и скверным, и смешным, смотря по вкусу. Когда я, сидя в вагоне третьего класса, ел хлеб и колбасу с чесноком, в вагон вошел Деркач, хозяин труппы, человек чудовищно и уродливо толстый. «Выбрось в окно чертову колбасу! Она воняет», — приказал он мне. «Зачем бросать? Я лучше съем!» Деркач рассвирепел и заорал: «Как ты смеешь при мне есть это вонючее?» Я ответил ему что-то вроде того, что ему, человеку первого класса, нет дела до того, чем питаются в третьем. Он одичал еще более. Поезд как раз в это время подошел к станции, и Деркач вытолкал меня из вагона. Что мне делать? Поезд свистнул и ушел, а я остался на перроне среди каких-то инородных людей в халатах и чалмах. Эти чернобородые люди смотрели на меня вовсе не ласково. Сгоряча я решил идти вслед за поездом. Денег у меня не было ни гроша».
От яркого солнца слезились глаза. Горло горело от жажды, к сердцу подкатывал ком унижения и обиды. Идти по раскаленным шпалам не было сил. Сел на рельсы отдохнуть, но чуть не прожег брюки. Хотел свернуть на обочину, но заметил, что какая-то невидимая сила начала поднимать песок вверх. Понял, что приближается смерч. И вдруг из-за бархана показались всадники на верблюдах. Они следили за ним, не приближаясь. Он знал, что эти всадники — воины джихада, они похищают людей — и туркменов, и русских. Увидел, что один из них целится в него из ружья. Пришлось упасть на горячий песок... Очнулся, когда увидел человека с молотком в руке, который обстукивал рельсы. Обходчик-туркмен все понял, молча поднял обгоревшего на солнце парня и быстро потащил его к сторожке. Идти Федор не мог — не слушались почему-то ноги, но руки держались за шею спасителя крепко. Едва они успели достичь сторожки, как их чуть не накрыла черная песчаная стена... Переждав смерч, они на дрезине отправились на станцию. Те же вооруженные всадники на верблюдах, пытаясь их догнать, начали стрелять. Но и на этот раз судьба хранила Федора. Он вспоминал: «Кое-как добравшись до станции, я зайцем сел в поезд, доехал до Чарджуя и, найдя там труппу, присоединился к ней. Деркач сделал вид, что не замечает меня. Я вел себя так, как будто ничего не случилось между нами. Я очень опасался, что он оставит меня в этих странах».
Впереди — Ташкент, а оттуда — путь домой. Шаляпин выдержал испытание до конца: не жаловался, никому не рассказывал, как добрался до Чарджуя, не выяснял отношения с Деркачом. Если же кто из труппы пытался установить причину высадки парня с поезда в пустыне, Деркач закрывал эту тему категоричным: «Він у мене вже не працює».
Но почему-то для самого Шаляпина наиболее запомнившимся ощущением из всей этой неприятной истории был вкус первого глотка воды из арыка, куда привел его обходчик. Позже он рассказывал Горькому, как в это же самое мгновение в его голове отчетливо прозвучала мелодия «Персидской песни» Рубинштейна, в которой молодой перс так же страдал от жажды... Любовной жажды. Всегда, когда певец потом исполнял эту песню, он физически ощущал во рту вкус оживившего его глотка воды из туркменского арыка.
