Дом Чарли стоит на берегу океана. У Чарли два сына, две дочери, одиннадцать внуков. Со всеми надо пообщаться. Также проплыть обязательную дистанцию в океане, а по субботам — теннис. В неизменных шортах и кроссовках он часто работает в саду. Ему 85 лет. Последние 20 он на пенсии. А до этого был владельцем и менеджером отеля в центре Ванкувера.
70 лет назад, как сказали бы мы раньше, началась его рабочая биография. Он гордится своим первым заработком на деревообрабатывающей фабрике — 30 центов в час.
Интересная судьба, и я решил рассказать об этом человеке. Предлагаю вашему вниманию фрагменты наших бесед.
— Чарли, расскажите, как началась война для вас.
— В 1942 году я добровольно пошел в армию.
— Вы рвались на фронт?
— Нет. Я знал, что правительство скоро призовет меня на службу. Порядок был таков: если тебя призывают, то посылают, куда хотят; а если ты доброволец, то волен сам выбирать военную профессию. Я решил стать радистом. И стал радистом артиллерийского полка. Был направлен в Англию. Мы плыли на большом британском корабле «Королева Елизавета» — полагаю, самом большом и скоростном в те годы. Он шел зигзагами, чтобы подводные лодки не могли перехватить его. Шел без конвоя. Из Англии уже американским кораблем — в Италию. Высадились в Сицилии. Бог миловал, ранений никаких не имел. Наверное, потому, что наша артиллерия была дальнобойной, и мы всегда находились на расстоянии 5—6 км от противника.
— В Италии зародился фашизм. Она была союзником Германии. Вы испытывали какие-то негативные чувства к итальянцам?
— Ни в коей мере. Никто не думал об итальянцах как о врагах. Население было очень приветливо. Помню, мы очень радовались, когда одна итальянка стирала для нас — это очень важно на фронте.
— Чарли, а у вас было какое-либо романтическое приключение с итальянской женщиной?
— Нет. Вы знаете, я не встретил итальянку, которая бы достаточно хорошо для этого говорила по-английски.
— Вы считаете знание языка непременным условием для романа?
— В моем случае да. (Смеется.)
— У вас есть военные награды?
— Нет. Только пять обычных медалей — за то, что я был на фронте. Военную форму и военные уставы я не любил. Во всем дивизионе, может, только один парень гордился формой. Наверное, потому, что был моложе нас. Я встретил его как-то после войны. Он остался на службе и получил военную пенсию. Но это исключение. Хотя, конечно, я любил, чтобы обувь блестела, а одежда сидела ладно. Но в полевых условиях это сложно.
— Я недавно смотрел документальный фильм о том, как воевали в Европе американцы. Возможно, в пропагандистских целях, но они показали ванные, которые привозили прямо в окопы и устраивали мытье с горячей водой. А в канадской армии?
— Я помню, в Англии мы останавливались в одном месте. Пробыли там два дня, и у нас не было душа. А затем нас расквартировали в очень хорошем доме, недалеко от Лондона, но там тоже не было горячей воды и нечем было топить.
— Холодная вода была?
— Да, с этим проблем не было. А вот горячие ванны, подчеркну, мы принимали нечасто. Во время битвы под Ортоно в Италии организованного помыва ждали шесть недель.
— А кормили как?
— Вообще-то кормили неплохо. Особенно когда ехали в Италию из Англии на американском корабле, кормили бесподобно. И затем две или три недели, когда мы воевали вместе с американцами, нам выдавали их пайки. Это было лучшее, что мы ели на фронте.
— А что-то наподобие 150 наркомовских граммов — получали?
— Нет. Но и проблем не испытывали: сицилийцы всегда хотели продать нам вино. На кусок мыла мы выменивали бутылку шикарного вина, и тут же, как полагается, распивали ее вчетвером. Из Сицилии мы двинулись в Марсель, затем в Бельгию и Голландию, где и встретили последний день войны.
— Как люди реагировали на эту новость? Какие чувства испытывали вы?
— Мы были взволнованы мыслью о возвращении домой, но многие растерялись: 3—4 года на войне, привыкли, а тут думай, как сложится жизнь дальше. Не все радовались.
— Когда смотришь документальные фильмы о том, как встречали День Победы в Украине, России или Польше, видишь, как безумно счастливы люди. А вы были спокойны?
— Мы радовались, конечно. Но Канада не пережила войну на своей территории. В Италии, Франции, Бельгии и Голландии мы почти не видели разрушений. Ни о каких особых зверствах немцев не слышали. Уже после войны узнали о том, что происходило в Восточной Европе. А вот голландцы очень радовались. (У Чарли на глазах слезы.) Они плясали на улицах и угощали нас вином. Затем мы переехали в Англию и вернулись через Атлантику домой.
— Вам доводилось бывать в тех местах, где когда-то воевали?
— Да, с моими родными.
— Показывали им наиболее памятные для вас?
— Да нечего особо показывать. Только в Лондоне пригласил их в пивную, куда мы, молодые солдаты, любили захаживать.
— Перед войной вы знали что-нибудь о нацистской Германии или о сталинском режиме?
— Ничего. Тогда океан был столь непреодолимым препятствием для ощущения важности этих событий, что интерес в Западном полушарии к ним был невелик. Потому, например, мы ничего не знали о холокосте — вплоть до окончания войны. Мы совсем не получали информации о ходе боев. Когда Германия напала на СССР, в Канаде думали, что это очередной успешный поход Гитлера. Интерес к России резко возрос, когда немцы стали отступать. К тому же на фронте мы очень редко получали газеты. Может, раз в неделю. А вот после войны возник страх перед Советским Союзом. Когда его войска вошли и остались в Восточной Европе, мы начали думать, что, возможно, у Сталина есть план покорить весь мир.
— Вы знали о жестокости Сталина?
— Нет, мы знали его именно как главу Советского Союза.
— А кем был для вас Гитлер — извергом или главой государства Германия?
— Конечно же, в основном главой государства, которое ведет агрессивную политику.
— Вы знаете, сколько советских людей погибло во время войны?
— Нет. Знаю, что очень-очень много.
— 27 миллионов. Это почти все население нынешней Канады. Как вы узнали об атомной бомбе и что испытывали при этом?
— Эту новость товарищам принес как раз я — радист. Факт о том, что одна бомба убила сразу так много людей, казался невероятным. Мне никто не поверил. А когда поверили, то все очень радовались: наконец-то у западных демократий есть такое оружие, перед которым не устоит ни один возможный агрессор.
— После возвращения в Канаду вы ощущали себя ветераном войны, которому полагаются какие-то особые почести, знаки внимания? Чувствовали со стороны населения и власти интерес к вашему военному опыту?
— Не особенно. В Канаде газеты выходили регулярно. Люди уже прочли о том, как их родные или знакомые воевали на фронте. У всех были свои заботы.
— А какие-то льготы вам полагались?
— Немного денег. Не помню, сколько. Многие фирмы добровольно выплатили своим фронтовикам разницу между их обычной и военной зарплатой, которая, естественно, была меньше. Главным для нас были талоны. На одежду, различные бытовые товары. Я, например, в 1946 году приобрел электрическую печь (по размеру это такая же печка, какие в СССР делали из кирпича. — С. К.) с несколькими духовыми шкафами и холодильник. До этого экономика работала на войну, и возник дефицит потребительских товаров. Еще мое фронтовое прошлое помогло установить дома телефон. Но все равно пришлось ждать целый год. К тому же был очень развит черный рынок. То, что полагалось нам, нечестные продавцы зачастую отправляли туда. А я как раз собирался жениться, поэтому для меня все эти вещи были очень необходимы.
Чарли женат уже 55 лет. Его жена Элин была медсестрой. Чарли — ее второй муж.
Первый, о котором она очень тепло вспоминает, погиб в Италии.
Это интервью было опубликовано в нашей газете в 2001 году.
Чарли и Элин по-прежнему живы и по-прежнему счастливы.
